Литературная гостиная
11.04.2017 17:48

Нет великого без малого
(На книгу стихов Алексея Гушана «Любуясь жизнью»)

Маленькая книга – сама ложится в руку; на обложке спелая пшеница качается, берёшь – точно трогаешь спелые колосья, шелестят, покалывают, хоть обложка гладкая, глянцевая… Так же начинается и чтение: каждое стихотворение соприкасается с душой сразу, но мягко: не соскальзывая, соединяется невидимыми лучами, поселяется потаённо, чтобы гореть ровно, бесшумно, как свеча на пчелином воске.

Эта поэзия тишины и живёт она в тишине. Я не припомню, чтоб у читанных мной за последние год-два стихов было такое глубокое и негромкое дыхание. Это как при вглядывании в северные пейзажи: чтобы отобразить их красоту и разнообразие, нужен пчелиный глаз, различающий тысячи оттенков коричневого, серого, палевого, лилового… С наскока не возьмёшь, выйдет глянцевая открытка для базара; постичь – долго всматриваться, пребывать.

Поэзия книги – поэзия пребывания в жизни как в мистерии круговращения года с его трудными одоленьями и терпеливыми буднями. И прибывания: медленного, как прирастание годовыми кольцами дерева. Приметливость души вырастает из крестьянской приметливости к природе, её сообщениям: пролетели ли низко гуси, ветер ли завыл в колодце – в деревне всё это знаки, обещающие испытания или радостную передышку. Не говорить много – но всматриваться и вслушиваться. Тогда и, точно в сказке, от упавшего на воду соколиного пера сбывается тайна «рождения строки», в которой запечатлелось, как «живая поэзия плыла по реке».

Жанр задушевной и доверительной беседы с читателем определяет и лексику: порой она почти разговорная, пересыпанная словечками из обыденной жизни, из детства: мальчишки бегут «искупнуться», воробей щебечет «Ничего!», сердце «притомилось»… Жанр трудный, потому что различим лишь интонациями, определяемыми фокусом зрения сердца автора.

Стихи написаны традиционными правильными размерами. Но ритмичная, мерная силлаботоника не укачивает, не усыпляет: утишает эмоциональную дрожь, погружает в чувствование как размышление (в античном греческом значении: размышление как созерцание истины). На этой глубине, как северный жемчуг в раковинах на дне реки, мерцают в каждом стихотворении одна-две строки, подсвечивающие всё стихотворение, но живущие ТАК только в нём.

Автор ничего не навязывает, не требует от читателя борьбы и раздрая: ведёт тайными лесными тропами к сокровенному (мне вспоминается проза К. Г. Паустовского): к поляне, засыпанной северной ягодой, к тихому озеру с шумом сосен, засмотревшихся в небо, к чуду жизни, пробившейся не в срок. Интонации бережные. Ласкающие. Как название книги: не «созерцая», «всматриваясь» или «наблюдая», ибо холодно, рассудочно; не «любя» - ибо нет дистанции, захват; но бережно лаская взглядом, тихо вслушиваясь, как одно любящее сердце другое…

Живущим и выросшим в мегаполисах эти интонации – как дуновение губ на ссадины разбитых детских коленок – утишает боль, утешает, наполняет благодарностью. Дарит драгоценные мгновения, приоткрывает их тайную для равнодушного взгляда, нежную прелесть «на минутку, на скок воробьиный». Вот чем, оказывается, стоит мерить время: живым трепетом крохи-птицы. Чтобы вечное открылось, надо не спеша вдохнуть – и «в сердце снова запахнет смолой» – а этот запах один из самых прекрасных на земле. И тогда раскроется и другое:

Слышу песню унылого севера.

Мне поёт пустота деревень,

Как сиянье полярное веером

Распускает на небе сирень.

Помню, как меня зацепило набоковское «С серого севера»: там острота лирического прозрения сплавлена с ностальгией; здесь не меньшая острота – с пониманием хрупкости этого величественного мира, его возможной быстрой утраты, её близости («Как вдова почернела земля заповедная» «в разорённом селе разорённой страны»), но самые пронзительные слова – через судьбы малого и малых сих: «последнюю старуху проводили/ последнюю избу заколотили», а у следующего, неюного уже поколения нет той прикорневой связи, и держат его руки неумелые топор, главный инструмент крестьянской жизни, и наступает жестокое беспамятство равнодушия («дед умирал, а внук его на кухне/ из дерматина куртку примерял»); и уже не пребыванье, а приезды, возвращения. Интонации поднимаются к пафосу, но не срываются на безликое, потому как и у рассудка, как у катка цивилизации, просит автор оставить ему способность различать, например, вот эту не всеобщую ценность: «лишь одно –/ Хороводы лесных незабудок/ И туманов льняных полотно».

Волшебство этих строчек наполняет дрожью печали и прозрения: Алексей умеет делиться этим состоянием, давать так, чтоб шло как бы и не от него – из тебя самого. Сколько томов написано о том, что произведение рождается не в умах авторов, а во время чтения, что на это новое качество литературы открыл глаза постмодерн. Но вот эти строки независимо от всех теоретических построений просто прибывают, как ключами, дождями, ручьями – вода в реке, и за этим – древняя мистерия жизни.

Да. Эта поэзия мистериальна. Сейчас многие авторы обратились к мифологии в поисках живого источника. У Алексея Гушана он и не иссякал. Чтобы мифология стала сакральным переживанием, впечатляющих конструкций и ярких, необычных образов – мало: нужен глубокий огонь жизни, разумная, а не восторженная вера. Смирение как у иконописца перед белой доской.

Литературный критик Валерия Исмиева

 

Яндекс.Метрика

© 2013-2017 Все права защищены www.aleksey-gushan.ru